В конце 50–начале 60-х годов прошлого столетия, во времена знаменитой «оттепели», которой предшествовал ХХ съезд партии, политическая либерализация, зарождались новые формы общения между соседями и друзьями – то, что, позднее назовут «московской кухней».
В московских компаниях сложился даже особый стиль общения. Собирались за столом, пели (обычно под гитару), танцевали – и говорили, говорили. Тогда по Москве ходило множество анекдотов – тоже признак времени, их пересказывали друг другу, не опасаясь получить за это срок. В каждой компании были свои любимые рассказчики. Как был и певец. И любимые песни. Это были странные песни: их нельзя было услышать по радио и их не исполняли со сцены, но знали все. Ю. Даниэль назвал это как-то те первые послевоенные годы “временем блатных песен”: “Медленно и постепенно они просачивались с Дальнего Востока и с Дальнего Севера. Они вспыхивали в вокзальных буфетах узловых станций. Указ об амнистии напевал их сквозь зубы. Как пикеты наступающей армии, отдельные песни мотались вокруг небольших городов, их такт отстукивали дачные электрички, и наконец на плечах реабилитированной 58-й они вошли в город. Их запела интеллигенция”.
Потом в московские компании пришли другие песни. Это были даже не песни, а пение стихов под гитару. Среди поющих поэтов сразу появились московские кумиры. Записи их песен расходились быстро благодаря появившимся магнитофонам. Стихи многократно перепечатывались, и с этого, собственно, начался самиздат.
То была пора, когда все только начиналось. Многие из родившихся тогда песен теперь считаются народными. Среди авторов, снискавших известность уже в те годы, яркими звездами горят имена трех «предтеч»: Булата Шалвовича Окуджавы, Юрия Иосифовича Визбора, Владимира Семеновича Высоцкого.
