По прошествии времени, уже в конце 1990-х, С.Гандлевский о наличии реальной внутренней общности между авторами первоначального состава «Московского времени» писал следующее: «Мне представляется, что родство все-таки было. Речь идет о категорическом неприятии советского режима; об убеждении, что объективной реальностью, «данной нам в ощущениях», жизнь не исчерпывается, потому что за нею стоит тайна; что игра не отменяет личностного начала в искусстве и ответственности за свои слова. Мы любили литературную традицию, и в то же время с подозрением относились к снобизму «хранителей ценностей» и «жрецов всего святого». С другой стороны, самозабвенное растворение в «новоязе» казалось нам скорее поэтическим поражением, чем победой. <…> ». Можно говорить также и об их отчетливом эстетическом родстве. Основные черты этой общности («школы»): ориентация на творчество русских поэтов 19 в.; склонность к четкой строфике и ритмике стихотворений, к классическим схемам рифмовки; нелюбовь к формальным экспериментам; прозрачность смыслового содержания произведений; эмоциональная сдержанность, отсутствие в текстах экзальтации и пафоса.
После прекращения выхода альманаха в конце 70-х термин «Московское время» закрепился за основным кругом его авторов, воспринимаемым как распавшаяся литературная группа. Кенжеев и Цветков к этому времени эмигрировали, Казинцев отошел от группы, примкнув к «почвенническим» литературным кругам, связанным с журналом «Наш современник».
В первые «перестроечные» годы, в основном благодаря А.Сопровскому, в Москве действовал литературный клуб, «в ознаменование преемственности» названный «Московское время». В обновленном составе активно участвовали яркие молодые авторы – Дмитрий Веденяпин, Григорий Дашевский, Виктор Санчук. Клуб, прекративший свою работу лишь в начале 1990-х, стал один из наиболее авторитетных литературных проектов современной литературной эпохи и оказал определенное эстетическое влияние на многих авторов.